Міністерство охорони здоров’я України

Київський міський медичний коледж

Творча робота з зарубіжної літератури

на тему: “Артюр Рембо”

Студента

103гр. - МН

Трофіменка Володамира

Київ 2004

Содержание:

I. Подлинный Рембо (вступ) 1- 5 ст.

II. Из мещанского засилья - на волю 5- 12 ст.

III. Рембо и Парижская коммуна 12- 17ст.

IV. Письма ясновидца и "Пьяный корабль" 17- 26ст.

V. Предварение символизма 17- 33ст.

VI. Путь сквозь ад и прощание с поэзией 33- 37ст.

VII. Эпилог 37-

39ст.

"На чердаке, куда двенадцатилетнего меня запирали, я постигал этот мир, я иллюстрировал человеческую комедию. Историю я изучал в подвале. На каком-то празднике, ночью, в одном из северных городов я повстречал всех женщин старинных художников. В Париже, в старом пассаже, мне преподавали классические науки. В великолепном жилище, в окруженье Востока, я завершал мое большое творенье, удаляясь в прославленное уединенье. Я разжигал свою кровь. Долг оплачен. Даже думать об этом больше не надо. Я в самом деле из загробного мира, - и никаких поручений."

Артюр Рембо "Жизни”

Рембо и связь двух веков поэзии

I. Подлинный Рембо

В истории французской поэзии Рембо занимает исключительное место.
Он творил в момент, когда задача разрушить старый мир до основания во имя совершенно нового общества становилась насущнейшей. В своей сфере, в поэзии,
Рембо самозабвенно предался разрушению. Но если уподобить связь поэзии двух веков, века XIX и века XX, неустойчиво взмытой ввысь арке, то именно разрушитель Рембо, именно его поэзия, окажется тем срединным, тем замковым камнем, который соединил две половины свода и без которого вся арка рухнула бы: вот он, Рембо, - разрушитель, удерживающий на себе связь времен поэзии...

Рембо - в действительной жизни - нес в себе такое противоречие между безмерным поэтическим импульсом и готовым прорваться в любой момент равнодушием к судьбам и ценностям поэзии, каким Моцарта ложно наделяло воспаленное злодейское воображение пушкинского Сальери, возмущавшегося, что
"бессмертный гений" несправедливо "озаряет голову безумца, гуляки праздного". В противоположность гениальному музыканту, жившему ровно на сто лет раньше, Рембо будто стремился доказать и будто доказывал, что он
"недостоин сам себя".

Все у Рембо было "не как у людей". Необыкновенно ранняя одаренность: все "три периода" творчества были им пройдены и завершены в интервале между пятнадцатью и девятнадцатью годами. Такое раннее дарование - и не как у
Моцарта, в музыке, где творчество меньше связано с тяжеловесным аппаратом рассудка; не в благоприятном семейном профессиональном окружении; не в момент триумфа идей Просвещения, когда их освежающее веяние при Иосифе
II продувало и габсбургский агломерат тюрем, - такое
"преждевременное" дарование легло на плечи Рембо в требующей рефлексии поэзии, и притом в подавляющих условиях мещанского засилия, в постыдные годы Второй империи.
В семнадцать с половиной лет ему пришлось встретиться с невероятно трудным идеологическим испытанием, возникшим в результате действий нового республиканского правительства, которое стало правительством национальной измены, а затем в условиях поражения Парижской коммуны - с испытанием, сделать должные выводы из которого было по плечу лишь опытным бойцам
I
Интернационала. Рембо в мае 1871 г. пытался сам решить задачи, с которыми не справился коллективный опыт тысячелетий человеческой истории. Отрок- поэт надеялся сделать из своей поэзии орудие решительного преобразования мира.
Вскоре, однако, наступило разочарование и безжалостный, честный расчет со всем своим поэтическим прошлым. Осталась лишь надежда хоть самому прорваться
"сквозь ад", выйти из лабиринта европейски-христианской цивилизации к некоему воображаемому, не испорченному идеей вины и первородного греха старому, дохристианскому и доисламскому Востоку.

Последовал немедленный наивный переход к практическому воплощению этой идеи - пешее бродяжничество без гроша в кармане но разным странам с целью изучить языки, такого же рода авантюрные безденежные плавания, случайная работа, вербовочные авансы, дезертирство.

Затем, при полном пренебрежении известиями о парижской и мировой славе, с 1880-х годов - десятилетие торговой службы, сначала в распаленном Адене, а потом в восточной Эфиопии, за краем света дли тогдашнего европейца. Что это было? Не то удивительно полное осуществление, не то катастрофический провал всех мечтаний и планов.

Наконец, мучительная болезнь, не остановленная ампутацией ноги; совершенно отчужденное от всех людей одиночество в последние полгода страданий по Франции; отсутствие диалога с единственным заботившимся о
Рембо человеком - младшей сестрой Изабеллой; полное изнеможение, потеря всех сил, кроме воли, требующей - буквально накануне смерти - уже пинай не возможного отплытия на Восток.

А параллельно с этой жизненной трагедией не поэта - не одобренная и не запрещаемая, не удостаиваемая внимания бывшего автора, хаотическая, будто она происходит посмертно, публикация брошенных им, но, оказалось, великих произведений. Как в "Энеиде", когда герой был в Африке, - рождение Молвы: и та "в ночи парит, шумя, вселенной сквозь границы".

Шумный ночной полет Молвы начален при жизни Рембо в 1880-е годы, но все значение поэта раскрылось не символистам конца века и не камерным последователям 1920-х годов. Оно поистине раскрылось шестьдесят- семьдесят лет спустя. Это произошло практически в годы Сопротивления, когда образным языком, созданным Рембо, претворенным Аполлинером и казавшимся еще недавно
- в 20-е - начале 30-х годов - чем-то эзотерическим, заговорила вставшая против фашизма французская нация, заговорила устами Элюара, Арагона и других поэтов, научившихся применять художественную систему Рембо для общенародного дела. Вслед за этим, с рубежа 40-50-х годов, урок Рембо был по- новому обобщен в критике и в теоретических работах.

Раньше значение поэзии Рембо, прозревавшееся вслед за Верленом поэтами, читателями, критиками, не было уяснено. В сменявшихся разных высказываниях, статьях, книгах Рембо выступал мелькающе и бессистемно многоликим.

Может быть, наибольшим достижением критики до начала 40-х годов была вышедшая в 1936 г. книга "Рембо" молодых тогда исследователей Рене
Этьембля, ныне ветерана университета Сорбонна-III, и Яссю Гоклер, которой давно нет в живых, - книга по-юному нигилистическая, отвергшая предыдущие интерпретации поэта. Позже, в 1952-1962 гг., Р. Этьембль выпустил в трех книгах работу
"Миф о Рембо", снявшую с поэзии и с образа поэта напластования, наслоенные
За предыдущее полстолетие некомпетентным или тенденциозным мифотворчеством критиков-"рембоведов". Пусть не во всем Этьембль и Гоклер были правы, но они расчистили поле "рембоведения" ("рембальдистики") для нового восприятия и новых исследований, которые после лет Сопротивления получили опору в виде первого упорядоченного издания Рембо в "Библиотеке Плеяды" издательства
Галлимара, осуществленного Андре Ролланом де Реневиль и Жюлем Мукэ в 1946 г. и в ртом классическом виде с некоторыми дополнениями повторявшегося в 1954 и
1963 г.

При всем разнобое старых интерпретаций ни на кого (даже на своего еще более горемычного сверстника Лотреамона) не похожим Рембо, казалось, укладывался в некоторые простые схемы. Этому, возможно, способствовала сама его динамичная непоследовательность и многоликость - и реальная, и та воображаемая, которая была порождена долгими годами незнания реалий его творчества и жизни.

Так естественно было связать первый период творчества Рембо (конец
1869 г. - весна 1871 г., от пятнадцати до шестнадцати с половиной лет) с романтизмом и Парнасом, с Бодлером, Гюго, Банвиллем, ранним Верленом; второй
(лето 1871 г. - весна 1873 г., шестнадцать с половиной - восемнадцать с половиной лет) - с символизмом; а третий (весна - осень 1873 г., девятнадцать лет) - с кризисом символизма, с воздействием тех явлений, которые способствовали распространению ницшеанства, - одним словом, с прямым давлением на искусство империалистической идеологии. Так складывалась якобы
"ясная" картина развитии Рембо, к тому же предварявшая общие тенденции развития французской поэзии конца XIX в., как его в 1930-е годы понимали и изображали (конечно, одни - с плюсом, другие - с минусом) многие французские исследователи, а у нас, например, Франц Петрович Шиллер, автор советского довоенного учебника "История западноевропейской литературы" (2-е изд.
М.,
1948, т 3).

Если не тревожить сон главного виновника всей этой путаницы
("...Рембо, ты недостоин сам себя..."), то нужно признать, что, как это ни странно, больше всех повлиял на интерпретацию поэта до 1940-1950-х годов самый мещански ограниченный, недальновидный и недобросовестный из издателей и биографов Рембо, его "посмертный зять" Патерн Берришон. Он считал, заодно со своей женой - Изабеллой Рембо, фамильным правом подтасовывать и фальсифицировать документы, чтобы придать поэту "благообразный", с точки зрении семьи, облик.

Хотя Берришону не доверяли, а с каждым десятилетием его ложь по частям рассыпалась в прах, инерция, им возбужденная, действовала, и, вероятно, ее действие не иссякло и поныне. Одно из измышлений Берришона состояло в том, что Рембо якобы стоит рядом с Ницше и выше его, так как поэт не только самостоятельно выработал теорию "сверхчеловека", но и в противоположность философу-неудачнику воплотил ее в жизнь в Эфиопии. Особенно усердно фальсифицировался Берришоном эфиопский период жизни Рембо, документы о котором - письма из Африки - были в руках семьи. Цифры подменялись, и, таким образом, скромные сбережения, добытые в изнурительных походах непрактичным горе-предпринимателем, "для приличия" по крайней мере утраивались.
Но
Берришону получалось, что вечный ходок подвизался как некий сказочный